Богословсько-політичний трактат

Б. Спіноза



Вступление

[...] Я нередко удивлялся, что люди, хвалящиеся вероисповеданием христианской религии, т.е. вероисповеданием любви, радости, мира, воздержанности и доверия ко всем, более чем несправедливо спо­рят меж собою и раз в день проявляют друг к другу самую оже­сточенную ненависть; так что веру каждого легче узнать по по­ступкам, чем Богословсько-політичний трактат по добродетелям. Издавна уж ведь дело дошло до того, что практически всякого, кто бы он ни был — христианин, магометанин, еврей либо язычник, — можно распознать только по внешнему облику и облачению, либо по тому, что он посещает тот либо этот храм, либо, в конце концов, по тому, что он держится Богословсько-політичний трактат того либо другого мне­ния и клянется обычно словами того либо другого учителя. Житейс­кие же правила у всех схожи.

Отыскивая причину зла, я не колебался, что оно появилось оттого, что массе религией вменялось в обязанность глядеть на служение при церкви, как на достоинство, а на церковные долж­ности Богословсько-політичний трактат — как на доходную статью, и оказывать священникам выс­ший почет. Ведь, как началось в церкви это злоупотребле­ние, тотчас у всякого негодяя стало являться наисильнейшее желание занять должность священнослужителя, любовь к распространению божественной религии переродилась в скверную жадность и често­любие, а самый храм перевоплотился в театр, где слышны не Богословсько-політичний трактат церков­ные учители, а ораторы. И ни один из таких ораторов не руково­дится желанием учить люд, но старается вызвать в нем удивле­ние к для себя, на публике осудить разно с ним мыслящих и учить только тому, что ново и необычно, [т.е. тому] чему масса Богословсько-політичний трактат больше всего и удивляется. В связи с этим, естественно, должны были появиться зависть и ненависть, также величавые споры, которые не в состоянии была ослабить никакая давность.

Логично, что от прежней религии ничего не осталось, не считая наружного культа (ну и он, кажется, воздается массой Богу более из раболепства, чем из благоговения Богословсько-політичний трактат), и вера сейчас стала не чем другим, как легковерием и предрассудками. И какими пред­рассудками! Такими, которые превращают людей из разумных су­ществ в скотов, потому что совсем препятствуют воспользоваться каждому своим свободным суждением и распознавать правду от ереси, и которые как будто нарочно, по-видимому, выдуманы Богословсько-політичний трактат — для окончательного погашения света разума (lumen intellectus). О, Боже, бессмертный! Благочестие и религия заключаются в неле­пых тайнах! Люди, которые прямо презирают рассудок, отверга­ют разум и чураются его, точно он от природы испорчен, считают­ся вправду — что горше всего — владельцами божественного света! На самом же деле, если б у их была Богословсько-політичний трактат хоть искорка боже­ственного света, они не безумствовали бы настолько надменно, но обучались бы разумнее почитать Бога и выделялись бы посреди дру­гих не ненавистью, как сейчас, но, напротив, любовью; они не преследовали бы настолько воинственно людей, разно с ними мысля­щих, но быстрее жалели бы их Богословсько-політичний трактат (если только они страшатся за их спа­сение, а не за свое благополучие). Не считая того, если б у их был какой-либо божественный свет, то он нашелся бы по край­ней мере из учения.

Я признаю, что никогда не могли довольно надивиться глу­бочайшим тайнам Священного писания, но Богословсько-політичний трактат вижу, но, что они ничему не научились, не считая умозрений аристотеликов и платони­ков, и к ним приспособили Священное писание, чтоб не казаться приверженцами язычников. Им недостаточно было сумасбродство­вать с греческими философами, и они захотели еще, чтоб и про­роки заодно с ними гласили вздор. Это, естественно, ясно Богословсько-політичний трактат показыва­ет, что они о божественности Писания и во сне не грезили, и, чем посильнее они удивляются этим тайнам, тем больше демонстрируют, что они не столько веруют Писанию, сколько поддакивают ему. Это яв­ствует также из того, что очень многие кладут в базу осознания Писания и раскрытия его настоящего смысла Богословсько-політичний трактат положение, что оно во всем поистине и божественно, т.е. постановляют с самого начала за правило для его толкования то конкретно, что должно было бы стать известным только после его уразумения и серьезного исследования и чему мы научились бы еще лучше из самого Писания, не нуждающегося нисколечко в Богословсько-політичний трактат человечьих выдумках.

Итак, когда я взвесил это, т.е. что естественный свет (lumen naturale) не только лишь презирается, да и осуждается многими как ис­точник нечестия, что людские вымыслы признаются за боже­ственное учение, что легковерие принимается за веру; когда я за­метил, что разногласия философов дискуссируются с большою Богословсько-політичний трактат горяч­ностью и в церкви, и в государстве, вследствие чего появляются ужасная ненависть и раздоры, просто приводящие люд к мяте­жу; когда я увидел и почти все другое, о чем было бы очень дол­го тут говорить, — то я серьезно решил вновь изучить Писание, свободно и без тенденциозных мыслей; решил не Богословсько-політичний трактат утверж­дать о нем и не принимать за его учение ничего такового, чему оно не обучило бы меня самым ясным бразом. И вот при таковой осто­рожности я выработал способ толкования священных томов и, руководствуясь им, стал сначала спрашивать: что такое про­рочество? и каким образом Бог Богословсько-політичний трактат открывал себя пророкам? и поче­му они были приятны Богу? поэтому ли конкретно, что они имели воз­вышенные мысли о Боге и природе, либо же только за благочестие? После того как я вызнал это, я просто мог найти, что авторитет пророков имеет значение только относительно практической жиз­ни и настоящей Богословсько-політичний трактат добродетели; в остальном же их представления нас не достаточно касаются.

[...] Но потому что в том, чему Писание точно учит, я не отыскал ничего, что не согласовалось бы с мозгом либо что противоре­чило бы ему и потому что я лицезрел, не считая того, что пророки учили только вещам Богословсько-політичний трактат очень обычным, которые каждый мог просто осознать, и выложили их таким слогом и подкрепили такими резонами, ко­торыми дух народа (multitude) больше всего может быть подвиг­нут к благоговению перед Богом, то я полностью удостоверился, что Писа­ние оставляет разум совсем свободным и что оно с филосо­фией ничего общего не Богословсько-політичний трактат имеет, но что как одно, так и другая опираются на свою свою пяту. А чтоб обосновать это непре­ложно и найти все дело, я показываю, как должно толковать Писание, и показываю, что все зание о нем и о духовных ве­щах должно черпаться только из него, а не из Богословсько-політичний трактат того, что мы позна­ем с помощью естественного света. Потом перехожу к показу тех предрассудков, которые произошли оттого, что люд (преданный суеверию и любящий остатки старины больше самой вечности) лучше почитает книжки Писания, ежели само слово Божие. После чего показываю, что откровенное слово Божие есть не некое известное Богословсько-політичний трактат число книжек, но обычное понятие божественной мысли, открытой пророкам, конкретно: понятие о почитании Бога всем серд­цем методом соблюдения справедливости и любви. Показываю и то, что в Писании учение излагается сообразно с понятиями и мнени­ями тех, кому пророки и апостолы имели обыкновение проповедо вать это слово Божие. Это они Богословсько-політичний трактат делали для того, чтоб люди при­нимали его без всякого сопротивления и всей душой. Потом, пока­зав основание веры, я заключаю, в конце концов, что предмет откровен­ного зания (cognitio геуеіаіа) есть не что другое, как повинове­ние, и что потому оно совсем отличается от естественного зания (cognitio паїдігаїіз Богословсько-політичний трактат) как предметом, так и основаниями и средствами и ничего с ним общего не имеет, но как то, так и дру­гое обладают своею областью, не предъявляя никакого возражения друг дружке, и ни одно из их не должно быть в руководстве у дру­гого. Дальше, потому что склад разума Богословсько-політичний трактат у людей очень разнообразен и один лучше успокаивается на одних, другой — на других мнени­ях и что 1-го вдохновляет к благоговению, то в другом вызывает хохот, то из этого согласно с вышесказанным я заключаю, что каж­дому должна быть предоставлена свобода его суждения и власть (роіевіаз) толковать базы веры по Богословсько-політичний трактат собственному разумению и что толь­ко по делам должно судить о вере каждого, благочестива она либо нечестива. В данном случае, как следует, все будут в состоянии повиноваться Богу свободно и искренне и будут цениться у всех только справедливость и любовь. Указав этим на свободу, которую божественный закон Богословсько-політичний трактат откровения предоставляет каждому, я перехожу к другой части исследования, конкретно: показываю, что именно эта свобода, не нарушающая спокойствия в государстве и права верховной власти, может и даже должна быть допущена и что она не может быть отнята без большой определенности для мира и без огромного вреда для всего стран. Чтоб обосновать Богословсько-політичний трактат это, я начинаю с естественного права каждого, т.е. доказываю, что оно простирается так далековато, как далековато простираются желание и мощь каждого, и что никто на основании права природы не обя­зывается жить сообразно со склонностями другого, но каждый есть заступник собственной свободы. Не считая того, показываю, что никто Богословсько-політичний трактат этим правом не поступается по сути, если только он не воз­лагает на другого власти на свою защиту, и что тот, на кого каж­дый перенес свое право жить сообразно с своими склоннос­тями вкупе с правом и властью самозащиты, нужно удержи­вает эти права полностью. Отсюда я Богословсько-політичний трактат показываю, чт'о те, у кого в руках находится верховная власть, имеют право на все, что они в состоянии сделать, и что только они сущность заступники права и сво­боды, другие же должны во всем действовать только согласно

с их решением. Но потому что никто не в состоянии Богословсько-політичний трактат отрешиться от сво­ей власти на самозащиту так, чтоб не делать быть челове­ком, то я заключаю отсюда, что никто не может быть совсем лишен собственного естественного права, но что подданные вроде бы по праву природы задерживают нечто, чего от их нельзя отнять без большой угрозы для страны, и оно потому Богословсько-політичний трактат или молчком им предоставляется, или об этом ясно договариваются с теми, в их руках находится власть. Рассмотрев это, я перехожу к государству евреев, которое достаточно тщательно описываю чтоб показать, на каком основании и по чьему решению религия получила силу пра­ва; мимоходом отмечаю кое-что и другое Богословсько-політичний трактат, представляющееся мне достойным познания. После чего показываю, что владельцы вер­ховной власти трибунал, заступники и толкователи не только лишь права штатского, да и церковного и что только они имеют право ре­шать что справедливо, что несправедливо, что благочестиво, что нечестиво; и, в конце концов, заключаю, что они лучшим образом мо Богословсько-політичний трактат­гут задерживать это право и сохранять господство, подвергаясь угрозы, если только каждому дозволяется мыслить то, что он хо­чет, и гласить то, что он задумывается. [...]

ГЛАВА XIX

ПОКАЗЫВАЕТСЯ,

ЧТО ПРАВО ОТНОСИТЕЛЬНО СВЯЩЕННЫХ ВЕЩЕЙ ПРИНАДЛЕЖИТ ВСЕЦЕЛО ВЕРХОВНОЙ ВЛАСТИ И ЧТО Наружный КУЛЬТ РЕЛИГИИ ДОЛЖЕН БЫТЬ Адаптирован К СОБЛЮДЕНИЮ СПОКОЙСТВИЯ В Богословсько-політичний трактат ГОСУДАРСТВЕ,

ЕСЛИ МЫ Желаем Верно ПОВИНОВАТЬСЯ БОГУ

[...] И потому мы не можем колебаться в том, что сейчас священные дела (управление которыми просит особенных нравствен­ных свойств, а не родовитости, вследствие чего те, кто обладает властью, не устраняются от него, как миряне) зависят единствен­но от права верховных властей и никто по другому Богословсько-політичний трактат, как по довереннос­ти либо с согласия оных, не имеет права и власти управлять ими,

избирать служителей при их, определять и устанавливать осно­вы церкви и ее учение, судить о характерах и поступках благочестия, отлучать кого-нибудь либо принимать в церковь и, в конце концов, забо­титься о бедных.

И Богословсько-політичний трактат находится (как мы уже обосновали), что это не только лишь поистине, да и сначала нужно для сохранения как самой религии, так и страны; все ведь знают, как много значат в очах народа право и власть, касающиеся святыни, и как каждый находится в зависимости от того, кто обладает ею Богословсько-політичний трактат; так что можно утверж­дать, что больше всего властвует над разумами тот, кому эта власть принадлежит. Если, как следует, кто вожделеет отнять ее у верховных властей, тот старается поделить правление, из чего «необходимо должны будут произойти, как некогда меж еврей­скими царями и первосвященниками, споры и несогласия Богословсько-політичний трактат, которые никогда не могут быть улажены. Более того: кто старается отнять это право у верховных властей, тот (как мы уже произнесли) прола- гает для себя дорогу к власти.

Ибо что могут предписать верховные власти, если это право за ними не признается? Решительно ничего — ни о войне, ни о ка­ком бы то Богословсько-політичний трактат ни было деле, если они должны ждать представления друго­го лица, которое обучило бы их, благочестиво либо неблагочестиво то, что они признали полезным, но, напротив, все лучше делается по решению того, кто имеет право судить и решать, что благочес­тиво либо нечестиво, легитимно либо нелегально. Примеры Богословсько-політичний трактат этого все века лицезрели, я приведу только какой-то из них, служащий образчи­ком для всех. Потому что римскому первосвященнику это право было предоставлено неограниченно, то он постепенно начал забирать всех правителей иод свою власть, пока не достигнул апогея господства; и все, что потом монархи, в особенности германские импера­торы Богословсько-політичний трактат, ни решали для уменьшения хоть сколько-либо его авторитета, им ничего не удалось, но, напротив, они тем прирастили его во много раз. И воистину то самое, что ни один мо­нарх не был в состоянии сделать ни огнем, ни клинком, церковники могли сде­лать одним только пером; даже только Богословсько-політичний трактат из этого просто познаются сила и мощь того авторитета и, не считая того, то, как нужно для верховных властей сохранить этот авторитет за собой.

Если же мы пожелаем разглядеть и то, что в предшествующей главе отметили, то увидим, что и то много также содействует

выгоде религии и благочестия; ведь Богословсько-політичний трактат мы лицезрели выше, что хотя сами пророки и были одарены божественной добродетелью, одна­ко вследствие того, что они были личными людьми, они собственной свободой поучения, обличения и упреков быстрее раздражали, не­жели исправляли людей, которые, но, просто склонялись пе­ред королевскими увещаниями либо наказаниями; позже мы лицезрели, что сами царствуй только из Богословсько-політичний трактат-за того, что им это право не при­надлежало неограниченно, очень нередко отпадали от религии, а с ними практически и весь люд: понятно, что и в христианских государ­ствах это бывало по той же причине очень нередко. Но тут, может быть, кто-либо спросит меня: «Кто же в таком Богословсько-політичний трактат случае бу­дет защищать по праву благочестие, если те, кто обладает влас­тью, захочут быть нечестивыми? Неуж-то тогда и они. должны считаться истолкователями его?» Но я в свою очередь спрошу того: «А что если служители церкви (а они сущность люди, и люди личные, которым надлежит хлопотать только о Богословсько-політичний трактат собственных делах) либо другие, кому он вожделеет присвоить право над священными делами, захочут быть нечестивыми? Неуж-то тогда и их должно считать истолкова­телями его?» Естественно, правильно, что если те, кто обладает властью, пожелают идти по пути наслаждения — имеют ли они право над священными вещами либо нет Богословсько-політичний трактат, — то все, как священное, так и мирс­кое, придет в худшее состояние; а еще быстрее [это случится], если какие-нибудь личные лица, взбунтовавшись, пожелают защищать божественное право. Вследствие этого от отказа верховным властям в этом праве решительно ничего не выигрывается, но, напротив, зло более множится, ибо в итоге они нужно Богословсько-політичний трактат (так же как и еврейские царствуй, которым это право не было предоставлено неогра­ниченно) оказываются нечестивыми и, как следует, вред и зло для всего страны из неопределенных и случайных становятся определенными и необходимыми. Итак, будем ли мы рассматривать существо предмета либо безопасность страны, либо, в конце концов, воз Богословсько-політичний трактат­растание благочестия, мы принуждены утверждать, что божествен­ное право, либо право над священными делами, непременно находится в зависимости от решения верховных властей и что они сущность его толкователи и за­щитники. Из этого следует, что те сущность служители слова божьего, кто, не роняя авторитета верховных властей, научают люд бла­гочестию, сообразуясь Богословсько-політичний трактат с тем, как оно по решению их при­норовлено к публичной полезности.

Остается сейчас указать причину, почему всегда в христианс­ком государстве спорили об этом праве, меж тем, но, евреи, как я знаю, никогда в нем не сомневались. Вправду, могло бы казаться страшным, что всегда было Богословсько-політичний трактат колебание о предмете настолько тривиальном и настолько нужном и что верховные власти никогда этим правом не обладали безусловно, даже никогда [не обладали им] без того, чтоб не было вреда для религии и большой угрозы от бунтов. Естественно, если б мы не могли указать никакой определенной предпосылки этого явления, я просто со Богословсько-політичний трактат­гласился бы, что все показанное мной в этой главе есть только те­ория либо принадлежит к роду тех измышлений, которые никогда не могут быть полезны. Но для человека, рассматривающего са­мые зачатки христианской религии, причина этого явления стано­вится совсем ясной, конкретно: первыми учили христианской религии не царствуй, но Богословсько-політичний трактат личные люди, привыкшие вопреки воле тех, кто обладает властью и подданными кого они были, проповедовать в течение долгого времени в личных собраниях, устанавливать духовные должности, управлять, распределять и решать все сами, не обращая никакого внимания на правительство.

А когда по прошествии уже многих лет религия стала вводить­ся Богословсько-політичний трактат в империи, то церковники должны были учить ей, как они ее обусловили, самих царей; благодаря этому они просто могли достигнуть того, чтоб их признали учителями и истолковдтелями ее и, сверх того, пастырями церкви и вроде бы наместниками Бога; а чтоб потом христианские судари не могли присвоить для себя этот авторитет Богословсько-політичний трактат, церковники очень отлично оградили его, конкретно: запретив вступать в брак высшим служителям церкви и верховному толкователю религии. К этому, не считая того, присоеди­нилось то событие, что догматы религии довели до настолько огромного числа и так смешали с философией, что верховный ее толкователь был должен быть величайшим философом и богосло Богословсько-політичний трактат­вом и заниматься многими никчемными измышлениями, а это может быть доступно только личным людям, владеющим боль­шим досугом.

Но у евреев дело происходило совершенно по другому, ибо церковь их на­чалась сразу с государством и Моисей, неограниченно им управлявший, обучил люд религии, распределил священные дол­жности и избрал Богословсько-політичний трактат служителей для их. От этого же, напротив, выш­ ло то, что у народа больше всего имел значение королевский авторитет и что право над священными делами принадлежало основным обра­зом царям. Ибо хотя после погибели Моисея никто неограниченно не правил государством, но право решения как относительно свя­щенных дел, так Богословсько-політичний трактат и относительно других было в руках князя (как мы уже проявили). Потом, для того чтоб научаться религии и благочестию, люд должен был приходить к первосвященнику менее как к верховному арбитре (см. Второзак., гл. 17, ст. 9, 11). На­конец, хотя у царей не было права, равного Моисееву, но по­чти Богословсько-політичний трактат всякое предназначение и избрание на священную должность зави­село от их решений; ведь Давид предначертал устройство всего храма (см. I Паралип., гл. 28, ст. 11, 12 и ел.)... [...



bol-chelovecheskaya-po-povesti-v-rasputina-zhivi-i-pomni-sochinenie.html
bol-i-obezbolivanie-referat.html
bol-pri-rastyazheniya-svyazok.html